Добро пожаловать на страничку Риммы Мользен    
 Последнее обновление 11 марта 201
1

Домашняя ПРОЗА СТИХИ АНЕКДОТЫ ФОТОГРАФИИ ВИДЕО ЛИНКИ

Мои увлечения
Мои рисунки/mine tegninger
Стихи/ digter (på russisk)
Проза

Страничка юмора
Забавные картинки/ sjov bideller
Cмешные высказывания(på russisk)

Oговорки

Aнекдоты

 

Произведения моих друзей

 

Фотографии


Видео

 

Линки

 

Совет русскоговорящих

обществ в Дании

 

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

Страницы 1, 2, 3, 4, 5, 

Евгений Ерамов (юмористические зарисовки)

Евгений Ерамов проживает в Копенгагене и был частым гостем литературных семинаров журнала Новый Берег, который выпускается в Дании. Печатался в этом журнале и иллюстрировал его. На литературно музыкальных вечерах был одним из самых любимых авторов публики.

                                            Евгений ЕРАМОВ  

                                     Весенняя стужа.

 

   Лопату забыли убрать на зиму в бытовку, и она осталась воткнутой в землю на небольшой полянке, в самом дальнем от дома конце лесистого участка. Пришлось мокнуть под осенними дождями. Рано выпавший снег засыпал её почти наполовину, а на самом конце рукоятки образовалась пушистая снежная шапочка. Февральские ветруганы сдули её головной убор, но зато с подветренной стороны намели маленькую юбочку. Весна выдалась скорая и солнечная. Снег уплотнялся, а вокруг лопаты быстро подтаивал. Вот уже и от юбочки не осталось и следа (ничего, кроме кружева из мелких кусочков коры, накрошенной поползнем и дятлом, да хвои от ели, стоявшей неподалёку). Вместо юбочки образовалась большая чёрная точка влажной земли. Теперь, если смотреть сверху, лопата была похожа на восклицательныё знак, воткнутый в ещё белый  лист поляны.

   Однажды утром, а это бывает именно утром, в сантиметре от заступа  зашевелился комочек земли и из-под него, как бы с оглядкой, высунулись зелёные листики, готовые спрятаться обратно в землю при малейшей опасности. Но страх этот был напрасен. Через два дня новорожденный осмелел уже настолько , что между листьев, опережая их в росте, выпестовал стебель с голубыми цветочками подснежника.

   Каждый день лопата любовалась подснежником с утра и до вечера, отдавая ему отраженное солнечное тепло и защищая от ветра нижней частью своего, ещё не лишённого привлекательности, тела. «Какой он хрупкий и нежный. Совсем как маленький ребёнок, и очень красив! Просто чертовски-таки обольстителен!». Подснежник тоже не оставался равнодушным, он рос и чуть кокетливо наклонял свою обворожительную головку к тёплой поверхности метала. «Заботливая и милая, хотя красавицей её и не назовёшь, но стройна и с какой-то постоянной возбуждённостью!».

   Уже растаял весь снег, даже в тени забора. Они сравнялись в возрасте, а потом он и обогнал её, старея значительно быстрее от постоянных, выпивающих его соки романов, то с бабочками, то с пчёлами, то с миниатюрной букашкой, а то и с мотыльками, такими же по цвету, как и он сам.

   Она пережила его.

   «Вот она где. А я то её ищу!» - закричал мужчина, подходя к лопате. Грубый, большой, резиновый сапог сломал стебель и листья, прервал увядающую жизнь подснежника.

   …Лопату забрали на сезонную грядочную работу, которая, как это обычно бывает со всякой работой, смогла успокоить её и отвлечь от ненужных переживаний…

 

СТАРЫЕ ТУФЛИ

Женские старые туфли на низком каблуке валялись… 

«Ой и ухандокались же мы! В наши годы и такие танцы! Да ещё эти чёрные штиблеты все носы пообтоптали. Эх, сейчас бы массаж с кремом, да щёточкой пройтись! Ну хорошо ещё хоть не в футбол пришлось играть…»  А хозяйка, собирая утром чемодан, подумала:   «Отличные были туфли, жалко даже выбрасывать, но и не наденешь уже такие, особенно после вчерашнего… Ведь единственная пара, которую с первого дня и по сию пору было комфортно носить». И она оставила их в шкафу гостиничного номера. Но, то ли персонал гостиницы В Алма-Ате был очень честный, то ли эти две простые, с облупившимися носами «калоши» не хотели оставаться, возможно, на чужих ногах, а ей их вернули. И от смущения своего за изношенные туфли и неудобство сказать, что они ей не нужны и назвать их старыми и плохими, она стушевалась и забрала их с собой. На память. Для себя же, непонятно откуда взявшиеся, впервые за сорок пять лет, сентиментальность и ностальгическое чувство к старым вещам, она объяснила просто: «На даче ещё похожу…»

А туфли были рады: «Ура! Потопаем ещё, покуда ноги будут в колодках!» И неразлучная, видавшая виды пара, успокоившись улеглась привычным «валетом» в уютный угол дорожного чемодана в своём полиэтиленовом спальном мешке… 

 

                                 Свободный полёт.

    Они никогда и не думали хотеть летать. Только вертеться и кружиться. А потом стоять в рядочек, плотненько друг к дружке, как солдаты на Красной площади перед парадом; стоять в напряжении и ждать начала.

   Виниловые пластинки отживали свой век. Ну может чуть больше.

«Какая жизнь! – думали они, - Какие голоса! Мелодии! Жутко радостно вспоминать! Ну и дети тоже удались: одни в СД, другие в РС. Престижно! Конечно, в семье не без урода. Эти дикие звуки из-под рук ди-джеев каких-то… Музыкой это может назвать разве что глухой, к которому в последний день жизни вернулся слух. Но некоторой молодёжи ЭТО нравится, в ПТУ ведь музыкального образования не дают…»

   И вдруг – полёт! Даже не ожидали, что так захватывает дух! Лебединая песня, - у простых виниловых дисков. Некоторым из них – 78, кому-то по 45, а в основном по 33 с половиной…

   Мальчишки нашли их возле мусорных баков. Коробку со старыми пластинками в цветастых картонных конвертах они отнесли на берег пруда и запускали по очереди с криками радости и неожиданно подвернувшегося развлечения. Пластинки были чёрные-чёрные, с разноцветными бумажными кружочками, размером с кофейное блюдечко с обеих сторон и маленькой дырочкой посередине. Они летели красиво, плавно и долго, если посильнее бросить, с приседом.

-Дебюсси пошёл!

-А мой «Пер Гюнт» дальше!

-Смотрите, как этот Вивальди в воду впендюрился!

- Ой, вы только послушайте, пацаны, смех-то какой! «Пре-лю-ди-я соль с мироном для гобоя и вол-тор-ны с оркестром!»

Всем было здорово и легко и чисто… Перед смертью их даже как бы обмыли в зеленоватой воде Воронцовского пруда.

        Очёшник.  

   Старый матерчатый футляр для очков, похожий на длинный кошелёк, лежал на подоконнике открытого окна, раскрыв свой большой, во всё тело рот, сох и думал : «Ну вот, помыли меня… А зачем? Теперь наверно заболею, мало мне что челюсть вся перекошена, так теперь уж точно простужусь. Ведь вот и на сквозняк, как нарочно, положили…»

   И он заболел. Скукожился, сжался как старичок-сморчок, тело свело ревматизмом. Рот теперь открывался и закрывался со скрипом, а очки, положенные в него, разрывали своими дужками всё нутро.

   Схоронили его без почестей, в мусорном ведре, рядом с опустошенной пачкой от сигарет и семью её детьми, маленькими, желтушными, сморщенными окурками…

                                              

                                        ВИЛКА И ЛОЖКА

                                         (Кухонная серия)

 

Дружили Вилка и Ложка. Они любили вместе гулять по столу и прохлаждаться на свежей скатерти. Вместе они ходили в баню – новую посудомоечную машину, а когда баню топить было лень, то плескались в бассейне, то есть в кухонной раковине.

Жили они  рядом, в одном ящике, на одной лестничной клетке по-нашему.

Обе любили вкусно и много поесть. Ложка была разведёнка, с тремя детьми, тремя дочками, соответственно от трёх разных мужей. Старшая – от Десерта, который был бабником и пижоном. Средняя  - от Чая, у которого прадед был китайцем. Младшая дочь была от бразильца Кофе, с ним Ложка познакомилась в университете Импотристалумумбы (имени Патриса Лумумбы). 

 

Дочки были уменьшенной копией своей мамы, внешне, конечно. А вот характером они смахивали на отцов. Ложка жаловалась своей подруге Вилке: «Времени на детей не хватает. Старшая совсем от рук отбилась, всё по ночным барам да дискотекам ходит. Дома бывает, только когда отец по выходным является с тортом. Да и толку  что от его визитов. Как ты думаешь, что он может ей хорошего дать, если сам, то весь в шоколаде придёт, то ванилью ещё от двери пахнет!» Вилка согласно кивала головой.

 

«Средняя на чайные церемонии зачастила, - продолжала Ложка, - ну там хоть народ приличный, не так переживаю. Младшая всё больше на свою старшую сестричку посматривает, а когда я ей говорю, что лучше бы со средней в церемонии поучаствовала, она мне отвечаем: «Мама, ну кто же чай с кофе пьёт? Это же моветон, мама».

Вилка тоже была разведёнкой, но детей у неё не было. Со своим бывшим мужем Ножом они, на людях, на званных ужинах, до сих пор делали вид, что находятся в хороших отношениях. В узком же  кругу, не при гостях, Вилка часто обходилась одна, без мужчины, то есть без Ножа.  «Ну а на званных вечерах можно и потерпеть» - думала она, скрежеща зубьями, но иногда всё же срывалась, когда Нож на людях позволял себе острые и плоские, как он сам, шуточки, или домогался её, делая вид, что режет мясо. Тогда она грубо говорила ему: «Пошел ты в жопу!» После чего Нож, всегда почему-то по-немецки, спрашивал: «Вас из дас: «пошёл ты в жопу?»

 

Вот так всё и продолжается по сей день…и лежат они по разные стороны и объединяет их только еда в тарелке, да и то только при соблюдении этикета.

                                      ЛЮБЛЮ 

Слово Люблю сидело одно за столиком у окна маленького кафе, пило тёплое молоко из большой белой кружки с кроваво-красной надписью  

I LOVE YOU и плакалоПодсевший к ней мягкий знак пытался заговорить и утешить, но у него ничего не получилось, разве что чуть-чуть…

«Вы ведь знаете, меня зовут Люблю. И очень часто произносят. Я стараюсь не попадаться на язык, но так редко это получается… я - доверчиво…

Смотрите, вот  в этом же кафе, сидят двое молодых людей, он и она. Познакомились несколько часов назад, слышите, он уже шепчет ей на ухо: люблю, и тут же, без паузы, поедем ко мне, тут недалеко. А эта женщина за стойкой звонит  домой мужу: да, дорогой, конечно, люблю, но меня сегодня просили задержаться, ужинай без меня, любимый. А потом, всего пару часов спустя, уже другому, она говорит, не успев остыть от страсти: прости, любимый, мне надо бежать домой, муж ждёт…

Мерзко и обидно ощущать, как вместе со мной исходит  грязь.… За что мне звучать во лжи и похоти, налипая на губы, как шелуха от семечек? Я хотело бы уйти, хотя бы на время, но куда? Разве что к старикам и детям, а остальные пусть помучаются, и, кто действительно ощутит меня, найдет, что произнести взамен».

                                           Коммуналка.

 

Старая кисть стояла вместе с другими своими соратницами в стакане из ствола бамбука. Она была не такая как все. В отличие от соседок с причёсками в виде вытянутых луковичек, её волосы были мягкие, ставшие за годы работы короткими, вроде узенькой плотной, плоской  щёточки.

«Вляпалась я… Год уж как в руки меня не берёт. И всю жизнь мою, как пришла к нему молодой - всё недоволен! Радости у него нет… Не той радости от солнечного весеннего утра или от снегирей на берёзе под окном. Этому-то он радуется. А вот сколько помню, не сжимал он меня в руке своей с радостью от того, что из под меня получается, почти что и никогда. Ну разве что когда жену свою, молодую ещё тогда, рисовал, голую. Хотя аккуратен, этого у него не отнимешь. Всегда вымоет от этих приставучих красок, оботрёт и на место, грешно жаловаться. Ни разу ещё по мне краска не засыхала, ни как у других, что потом неделями стоят вниз головой в скипидаре».

 Рядом, но в другом стакане, жила целая футбольная команда карандашей, недовольных тем, что то жена, то дочка хозяина брали их ну совсем не для эскизов ну, и, естественно, ломали их щёгольские, как бы напомаженные острые чубчики и тупили их об какие-то графики, диаграммы и выкройки. От всего этого кое-кто из карандашей опускался, до огрызков, и, в конце концов, когда-то дружная команда рассыпалась-распадалась и блуждала по всяким ящичкам и коробочкам, замыкая круг всё в том же пресловутом мусорном ведре.

   А ещё вместе с кистями и карандашами жили: перьевая ручка – очень острая на язык; ластик – цензор и чистюля, постоянно споривший с карандашами по мелочам; точилка, которая была хуже жены-пилы, потому что снимала стружку вместе с грифельным нутром; дюжина скрепок, державшихся друг за друга, как странствующие слепцы за поводыря. Тут же вынужденно стояла короткая металлическая линейка, прямолинейная и плоская, как старая дева.

   «Ты забыл про краски», - напомнила старая кисточка. «Про них в другой раз, ладно?».

                                         Тюбики.         

  Тюбики масляных красок роднила белая завинчивающаяся крышечка, похожая на старый поварской колпак. В остальном они были разными. Ну, перво-наперво, это – цвет, а значит и характер.

   Тюбик с белой краской был самый худой, выжатый почти полностью, с подвёрнутой до шеи юбкой. Он занимался смесительством со всеми остальными, не взирая на цвет и не думая о последствиях. Характер у него был двойного свойства: с одной стороны он помогал цветам создавать оттенки, а с другой,  по своей физической  основе, сам,  состоя из семи цветов, оставался белым! И эта природная двойственность натуры многих настораживала…

   Внешней противоположностью ему были тюбики с тёмным краплаком и умброй. Дородные, хорошо упитанные тела и продуманная избирательность в связях. Однако, при всей своей неординарности они водили дружбу с тюбиком с белой краской, который, к тому же, на самом деле был титановыми белилами.

  Объединяла краски не только крышечка – поварской колпак. Главное, за что они вместе боролись – это уничтожение чистоты холста. Конечно, многое в стратегии схватки зависело не от них, а от кистей и тех людей, которые этими кистями двигали.

   Обычно битва начиналась так: «Пойдем, вмажем по граммулечке льняного масличка!» – предлагали белила, например, охре. И они отправлялись на излюбленное для всех красок место – ровное поле овальной палитры с дыркой на окраине. А дальше всё шло именно по маслу, и, поднабравшись его и храбрости, слившись в одно целое по два, а то и по три цвета, оседлав кисти, большие и маленькие, они прыгали на чистоту.

   «Замажем сто процентов площади холста за один подмалёвок!» – брали краски на себя повышенные обязательства. «Каждому цвету свои оттенки! Каждому оттенку – отдельное место в едином пространстве завершенной картины!» – Звучали сюрреалистические лозунги. И при всей разноцветности характеров краски всегда побеждали чистоту холста.

   Только титановые белила, в одиночку набравшись масла, иногда, по мнению других, портили общую картину. Местами.