Добро пожаловать на страничку Риммы Мользен    
 Последнее обновление 11 марта 201
1

Домашняя ПРОЗА СТИХИ АНЕКДОТЫ ФОТОГРАФИИ ВИДЕО ЛИНКИ

Мои увлечения
Мои рисунки/mine tegninger
Стихи/ digter (på russisk)
Проза

Страничка юмора
Забавные картинки/ sjov bideller
Cмешные высказывания(på russisk)

Oговорки

Aнекдоты

 

Произведения моих друзей

 

Фотографии


Видео

 

Линки

 

Совет русскоговорящих

обществ в Дании

 

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

                                           ЛОЖНАЯ ПРАВДА

 

                                                    «Гуд бай, Америка, о!

                                                               Где я не буду никогда…»

                                                                      Из песни группы «Наутилус».

 

Её сознание еле удерживалось, находясь внутри шара с мягкими, светящимися, сине-зелеными стенками, и через глазницы медленно перетекало в черноту притихшего зала кинотеатра с ещё не зажегшимся экраном сна…. Кадры стали постепенно вспыхивать  в темноте, а иногда обрываться и превращаться в черно-белые значки, казалось бы не имевшие для неё никакого смысла, но заставлявшие сердце становиться очень маленьким и часто стучать, как в детстве, при испуге от разбитой чашки…

Лёгкое и чуть прохладное дуновение

ветерка по лицу, как весной, на первом солнечном припёке,

когда сидишь на скамейке закрыв глаза,

…………………………………………………………………………….

          они познакомились  на

          чужом дне рождения

 

                                                      переходящие в страсть поцелуи…

                                                      он американец,

                                                      он американец…А-ме-ри-ка…

будто качели, зависли в самом верху -

мгновенье, и они падают вниз… 

                                                              мама зовёт её всё громче и громче:

                                                              Наденька…Надя…Надька…домой!

                                                              Домой,  я сказала…

                          И - в первый раз не послушалась…

она выходит замуж…

много смеющихся людей в белом…

он всё делает ей сладким…,

быстро едут, нет, летят

на большой шикарной машине…,

а на лобовом стекле, как в кино, отражаются

полупрозрачные очертания

виллы, моря, орхидей…

                                      она, в чёрном, облегающем платье…                

                 какой-то приём…,                                 

бокал коктейля со льдом,

бьющимся о стенки бокала,

напоминает ей недавний, слышимый ещё

перезвон колоколов в русской церкви….

                                         маленькая девочка… – дочка…,

                                         девочку странно зовут Никошечка...

                                         игрушечная квартира для кукол превращается

                                         в огромные залы, разрастаясь,

                         

словно           пена               из                  баллона...,

 

кипы денег,

они разлетаются,

как  испуганные птицы…,

шуршат по земле

серыми, опавшими перьями…,

                                                                 

 

                                                                  заплакала

                                                                  в какой-то

                                                                  огромной

                                                                  толпе людей

                                                                  с одинаковыми,    невыразительными   лицами…

 

большой голубой прозрачный аэропорт…,

бегут по щекам в рот солёные капли...,

прижала тёплую дочку к себе...,

                                                                   одни…

                                                                   одни…

 

                      они уже не дома…, не до-ма…, ма… 

 

                      Надя боится …,

 

                      холодно, будто голая,

                      без одеяла спит на дне,

                      большого пустого бассейна…,

он спускается к ней,            в грязных лохмотьях         в гноящихся

но не согревает, а                с противным, сальным,     красных

просит милостыню,             чужим взглядом                 глазах…,

 

а может это и не он…,

нет…, их просто два

одинаковых…,

второй не просит денег,

а протягивает ей

огромный пластмассовый фаллос…

                                 плоскими невиданными рыбками бьются

                                 по дну бассейна деньги, а ей так нужно

                                 поймать хоть несколько этих скользких                       

                                 рыбок без глаз и с лапками вместо плавников…

                                           красные обнаженные девушки

                                           с громадными грудями

                                           и с чмокающими губами…,

      он, второй, старается

      собрать их вокруг себя

      обнять увеличившимися

      до циклопического размера

      волосатыми руками…

                                           жёсткий секс

                                           и такой же ком чёрной

                                           свалявшейся шерсти во рту…,

                                           всё трясётся, как большая медуза в руках…  

снежный шар

          катится

               по обочине

                   зимней дороги,

                          обрастает пластами

                                придорожного серо-бурого

                                    налёта с окурками, замёрзшими плевками

                                       и гниющей травой...,

                                          она внутри этого шара...,

                                             ей становится всё

                                                трудней и трудней дышать…,

очередной толстый слой

липкого, мокрого,

и почему-то тёплого снега

придавил до выдохнувшегося стона…

 

                                                                 снег падает на горящий дом…,                                   

                                                                 всё шипит и вздувается       пузырями…,

лопаясь, они

выбрасывают

                    из себя маленьких червячков,

                    и превращаются в использованные

                    презервативы

                    с белым плевком внутри…

 

В этот мерзкий момент Надя проснулась. Утро источало серую, холодную, ноябрьскую мглу. Надю сильно тошнило. Она еле успела встать с постели и добежать до туалета. Рвота была настолько мощной и несдерживаемой, что через минуту изо рта выходила только  горькая, зелёно-коричневая желчь вместе с вязкой мокротой сна. Болело всё. В голове стукалась о череп тяжёлая булава с десятком острых шипов. Шатаясь, она дошла до кухни и вскипятила чайник. Стремясь как бы влить в голову вязкую, заглушающую удары жидкость, выпила горячего сладкого чая. Боль притупилась и тогда, вдруг, немного придя в себя, Надежда начала рвать и кромсать, подвернувшимися под руку, острыми маникюрными ножницами, приготовленное к сегодняшнему дню и развешанное на кресле белое свадебное платье, почти крича в такт ударам свинцового набата в сердце и голове и ударам рук: «Ни-ког-да! Ни-ког-да!». Фата и кружевное бельё: «Ни-ког-да!». На клочки. «Ни-ког-да!».

 Белые туфли шпильками каблуков засунула в щель радиатора, сломала, вывернула нутро. Ногти с каким-то садистским звуком сломались одновременно. Кровь из-под сломанных ногтей капала на обрывки белого шёлка и кружев, растекалась оскоминой раздавленной клюквы. «Никогда!» Она упала, рыча и рыдая на кровать, ненавидя и презирая себя до суицидной решимости, сжав пальцы со сломанными ногтями в кровавые кулаки, вдавила их в живот, вздрагивая от судорог уходящей страсти разрушения, уткнула лицо в согнутые колени, затихла в наступающем изнеможении, и снова, но очень тяжело перетекла в вязкий поток сна…

На этот раз её разбудил звук открываемой ключом двери. Противный гнусавый голос, скрежещущий ржавым металлом тормозов тяжёлого товарняка на повороте, донёсся из прихожей: «Привьет, Надъьюша, ты готова?». «Всегда готова…» – ответила Надежда с пионерским рабством, неизбежностью и спросонья…
Евгений ЕРАМОВ

                                               МАНЯ  

Имя Маня ей не подходило, но все её так называли, не знаю почему,  просто так бывает иногда. На самом деле она была Милена Казанская, что тоже не подходило высокой, стройной, с большими серо-голубыми глазами и густыми соломенного цвета, блестящими, коротко остриженными волосами двадцатидвухлетней обаятельной девушке. Многие мужики просто фонарели, видя её и провожая взглядом стройные прямые ноги продолжавшие округлые бёдра, обтянутые короткой, колокольчиком юбкой, и всех их просто трясло от мечтаний, если она улыбалась открыто и чисто, глядя встречному в глаза.

Мы познакомились на каком-то из новогодне-восьмимартовско-первомайских вечеров в НИИ, где оба трудились. Она сидела в самом конце сдвинутых в линию и покрытых белой рулонной бумагой столов с салатами, розовыми полумесяцами колбасы, потным уже сыром, колой и водкой. Уже танцевали.

- Привет.

- Привет.

- Я – Андрей.

- А я – Маня.

- Что, не в кайф?

- Не люблю такие вечера - пьянка с известным концом.

- А чего пришла?

- Да я не одна, вон  мой Серый отрывается, он уговорил.

- А что любишь?

- Чюрлёниса.  Знаешь такого?

- Да. Ты его музыку или живопись любишь?

- Ого, а ты не только имя значит слышал…

Так мы разговаривали, и минут за десять я понял, что она просто бредит Чюрлёнисом и сама рисует всё свободное время. Картины его она знала наизусть, если это применимо к живописи, анализировала сюжеты и палитру просто профессионально и привносила в свой рассказ о нём что-то такое, что казалось, будто Маня знает нечто большее, нечто никем  нигде не описанное, только ей известное и понятое в его  жизни, мистических сюжетах и мягком сюрреализме полотен этого мастера. И ещё, ей очень шёл её низковатый с каким-то закруглением в каждом слове голос. Пригласить потанцевать её у меня язык не повернулся, и тут подошёл пьяный Серёга…

 

После того вечера мы изредка встречались, накоротке, на время одной сигареты, на лестничной клетке, под чердаком, огромного гулкого и полупустого здания НИИ, где работали и жили каждый своей, для меня интересной, для неё – после распределения жизнью. Говорили о выставках, о новых именах, что весной легче рисуется, что у меня любовь и жена в одном лице, что хорошо хоть ватман и карандаши для зарисовок можно таскать с работы, что живёт она с Серёгой, в комнате двухкомнатной коммунальной квартиры, что соседка хорошая, о моих планах поехать в отпуск с женой в Крым, и о том, что титановые белила белее цинковых...

Маня иногда приносила мне свои работы, в них чувствовалось влияние Чюрлёниса, особенно в цветовой гамме, которая мне импонировала…

 

Пролетело лето, прошествовала осень, с лыжами и коньками прокатилась зима. Маню я встретил только поздней весной, на той же пустой лестничной клетке с устоявшимся запахом горклого табака в жестянках из-под растворимого кофе.

- Здравствуй! Ну ты где пропадала? Я тебе даже как-то пару раз звонил, хотел на выставку Хельмута Ньютона пригласить.

- Привет. Да, так…

- Что не весела? Весна же!

- Я в осени ещё.

- Маня, что произошло?

- Болела почти полгода и … Вот смотри.

И она подняла выше колен длинное до пят, бежевое с серыми мелкими цветочками просторное платье.  Я увидел два огромных толстых столба ног, с наплывами и поперечными складками, с розовыми пятнами натёртости на внутренних  сторонах. От неожиданного, не соответствующего этой молодости и красоты изъяна, стало не по себе. Маня посмотрела на меня и в её глазах не было ничего кроме страха, и что меня поразило - в них не было прежней голубизны, она заплакала… 

- Ну что ты, что ты, больно?

Я обнял её и она плакала тихонечко, как плачут в подушку, боясь разбудить кого-то.

 - Серый меня сразу бросил…

 - Не велика потеря, таких серых, знаешь сколько.

 - Я его любила….

 - Полюбишь другого и не серого, а цветного. На платок, сажа с глаз потекла.   -  Ты не понимаешь…я, я…я же теперь другая…ты видел ноги…                   

 - Не в ногах дело, Маня,   ты это понимаешь? Всё пройдёт, ты вылечишься и забудешь обо всём.

- Это не вылечивается…так и будет всю жизнь…

- Маня, скажи, тебе от этого больно?

- Нет, только неудобно и ходить тяжело.

- Ну не беда, куда тебе особо ходить, будешь чаще гостей принимать. Ты чудесный человек, одарённый, с доброй душой и … есть же и другие замечательные части тела.

Но шутка не удалась, Маня не улыбнулась, как мне этого хотелось, но перестала плакать, вытерла слёзы платком, высморкала нос и  уже спокойнее заговорила. 

- Я тебе хочу подарить на память маленький альбом с репродукциями Чюрлёниса,  остальное  продала. Картины свои тоже. Один чудак купил всё сразу, вместе с эскизами, очень милый, даже не торговался.

- Спасибо, но ты мне обещай не отчаиваться и не бросать живописи и нарисовать для меня что-нибудь гениальное, ладно?

- Ладно, я пошла, мне бегунок надо подписывать, увольняюсь я, отработала эти треклятые два года… 

Бывшего её Серёгу я встретил через день и еле сдерживаясь сказал, что он гад. «Да что вы все ко мне суётесь судить! Бог меня покарает, если я не прав, а вы не суйтесь. Я жил с ней потому, что она трахалась классно, а все эти её закидоны о высоком, выставки, музеи, книжки с картинками, филармонии – у меня во где сидели!» Говорил он как псих и противно брызгал слюной, а в углах губ образовывались белые сгустки чего-то мерзкого. Я хоть и не верующий, но ради такого случая захотелось специально сходить в церковь и свечку кому надо поставить, и даже может на колени встать, только чтобы Он такую мразь не позабыл…о чём я Серому и сказал, правда в другой форме и другими словами.

 

Прошло почти полтора года,  мы так с Маней ни разу и не виделись – у меня родилась дочка, сменил работу, суетная жизнь в Москве не оставляла времени даже на то, чтобы оглядеться вокруг, не то, что на выставки, премьеры и вернисажи, не говоря уже о том, чтобы что-то рисовать самому. В ноябре мне позвонил приятель из того самого НИИ. 

- Привет, ну ты как?

- Нормально.

- Где?

- В одном СП.

- А мы тут полтинник институту отмечаем, приезжай, будут многие из «стареньких».  Я ведь замдиректора теперь.

- Поздравляю,  спасибо, приеду.

Всё тот же актовый зал, те же столы в ряд под белой рулонной бумагой, тот же ассортимент на столах… Речи, тосты, поздравления от таких же НИИ и номерных заводов - совковый вечер встречи кому за пятьдесят… Приятель подкатил с предложением вакансии генерального конструктора, но когда узнал мою зарплату, переведённую в рубли, то сразу погрустнел.

- А делаешь что?

- Идеи генерирую.

- Это какая ж прибыль должна быть, чтобы такую зарплату за идеи платить?

- Не знаю, не посвящён.

Вышли на лестницу покурить – директор в зале, а у него астма  – и потёк разговор: а этого помнишь? А этот как? И я спросил о Мане.

- А ты не знаешь?

- Нет.

- Маня  год как уехала в Израиль, с мужем, то ли художник он, то ли искусствовед. Она оказывается, рисовала.

- Это я знал, неплохо, кстати, у неё получалось .

- Он её там раскрутил, да так, что уже в Италию и Швецию с персональными выставками ездила.  Она Светке Марченко письмо прислала.

- Марченко это – Марчелла?

- Да, - Жванецкий в юбке, до сих пор. Она теперь икорный бизнес в Москве правит, а ещё два года назад, помнишь, нам в столовку продукты и заказы по двойной цене с оптовой базы впаривала.

- А как у Мани с ногами?

- Да всё так же, но пишет, что свыклась, и забывает про это. Она собирается в Москву на недельку в апреле, просила Светку организовать встречу и жить будет у неё в Голицинском доме.

- А ты что, с Марчеллой до сих пор…?

- Ну да, так и не развяжемся, только всё реже и реже встречаемся, внучка у неё уже, а  мои к лету ждут. А Серый, знаешь?

- Что Маню бросил?

- Нет, прошлой осенью похоронили.

- Не жалко.

- Ты чего?

- Старое, не сотру никак.

- Он странно умер. Поехал на рыбалку, выпил, заснул на берегу, во сне, скорее всего, повернувшись, головой придавил гадюку, которая на тепло, наверное приползла, она его и укусила за шею. Пока он очухался и понял в чём дело, гортань и связки, видимо, стали распухать. Он - за руль, в город, до больницы метров сто не доехал, задохнулся. Мы от института на похороны ездили, на Востряковское. Мать сказала, что никогда он на рыбалку один не ездил, всё с приятелями, а в этот раз, как шлея под хвост попала, отгул среди недели взял и рванул навстречу смерти…

- Так и в Бога начнёшь верить.

- Чего-то я тебя сегодня не понимаю, Андрей.

- Не парься, как теперь говорят. Поеду я пожалуй, пора мне.

- Звони.

- И ты не забывай, привет Светке и спасибо за приглашение на юбилей, меня это даже как-то тронуло…

- Ты ещё слезу пусти.  Знаешь как тебя Марчелла за глаза зовёт?

- Ну?

-Андрей Первозадный. Только не выдавай! 

В конце апреля позвонила Светка Марчелла.

- Милена завтра прилетает.

- Кто?

- Ну Маня Чюрлёкнутая, не тормози. Я всё сделаю чики-поки, от тебя надо только быть в половине, с женой и дочкой – на фото, она просила. Хотя, я не знаю, зачем, ты, теперь, кому-то нужен,  а?

 - Обязательно приеду и не только тебе назло! Свет, может икорки привезти? - Харэ стибаться по-чёрному, тупка, ты с собой, в себе и на своей таратайке столько не увезёшь, сколько у меня её дома нетто.

 - Марчелла, ты всё прежняя и я тебя по-прежнему люблю, почти как себя.

- Ну ты нахал! Неужели совсем нисколечко?

- Всё, до встречи.

- До встречи, если охрана тебя, СПтэушник, пропустит, они у меня без юмора. И не Марчелла я теперь, а Меньшикова, так-то вот. 

Мы встретились. Маня не изменилась, хоть я и боялся увидеть что-то болезненное, перешедшее от ног вверх. Поднялась мне навстречу. Еле касаясь провела указательным пальцем по лбу, вниз по носу и на секунду остановилась на губах, как бы прося молчать. Обняться и поцеловаться как-то не получилось. Кроме нас троих были ещё двое: очень симпатичная женщина, внешне и манерами похожая на балерину и мужчина, бритый наголо, крепкий с очень добрыми глазами доктора Айболита, который  вскоре незаметно перешёл от изысканного стола к белому роялю и стал как бы аккомпанировать нашему разговору, а может он ему был просто скучен. Оказалось, что это друзья Маниного мужа. Плыл приятный интересный вечер и даже Марчелла не слишком искрила, а всё больше слушала и всем было хорошо и тепло.  Ближе к полуночи я засобирался домой. Остальных Светка оставила спать у себя. Маня вышла меня проводить.

- Тебя можно оторвать от семьи часа на три – четыре? Я хочу покончить с одним делом и просила бы тебя мне помочь…

- Да, что надо делать?

- Ничего, Андрей, просто быть рядом. Это не трудно?

- Ну конечно нет. Я хотел тебе сказать…

- Не надо, не надо ничего говорить, я всё знаю и знала, и хорошо тебя всегда вспоминала. А тогда, когда это со мной случилось… просто никто из вас не догадывался, насколько я всегда была одинока, ведь я – детдомовская, мои мама и папа погибли, когда мне было два года и никого не было родных, никто не мог помочь, погладить по головке, дать выплакать обиду и боль…

В субботу я заехал за Маней. Она ждала у Светкиного дома, в нежно-зелёном летнем пальто, в крупно вязанном охряном свитере с большим отвёрнутым воротом, в длинной юбке, как раньше говорили «солнце-клёш»,  табачного цвета и с маленькой сумочкой под цвет коричневых туфель без каблуков. Она была очень мягкая, вся в чюрлёнисовской гамме.

- Ты знаешь где Серый похоронен?

- Знаю, на Востряковском…

- Тогда поехали.

Всю дорогу мы болтали о нашей такой теперь замечательной жизни, о милой Светке с её замашками миллионерши, а лексикой и  манерами торговки с Привоза, о новых картинах Мани, о том, что я зря забросил кисти, но руки чешутся, о том, что её приглашают в Прибалтику со своими работами на выставку к юбилею её, до сих пор, любимейшего художника…

Перед самым кладбищем она замолчала. В конторе я узнал номер участка и мы пошли мимо чужих могил, стараясь не смотреть на надгробья с надписями и годами жизни, искусственными цветами, посеревшими с зимы,  в банках из-под солёных огурцов, на умершие букеты с коричневыми листьями и лепестками сломанных роз и гвоздик. Мы шли мимо венков с чёрно-красными лентами и золотыми буквами нечитаемых скорбных посланий и Маня держала меня под руку и шла всё медленнее и тяжелее.

- Это здесь.

Я отошёл в сторону, испытывая странное двоякое чувство - стыда и отомщённости одновременно. Сдержался, не закурил и неотрывно смотрел на Маню. Она достала из сумочки, перекинутой через плечо, кольцо и кулон в виде половинки сердечка и нагнувшись с силой, глубоко вдавила их в землю могилы.

- Теперь всё. Пошли.

Лицо её до этого в тяжёлых мыслях стало светлым и мне подумалось –  так наверное бывает после исповеди. Маня снова взяла меня под руку, тихонько прижалась головой к моему плечу и сказала: «С левой, шагом марш!» - улыбнулась и мы пошли прочь, в ногу…

- Знаешь, Маня, а у тебя глаза опять стали с голубизной.

- Знаю, это от (Израильского) чистого неба… 

                 Копенгаген. Октябрь 2004.  


                    Сева.

   Как и многие мальчишки мы в школе увлекались футболом. Играли в любое время года с обеда и до темна. В десятом классе времени на футбол не оставалось – надо было готовиться к выпускным экзаменам, но мы решили играть рано утром, до школы. Спортплощадка находилась в ближайшем лесопарке. И вот, в одно весеннее майское утро, мы втроём: Сашка, Сева и я лёгкой трусцой бежали по лесу к месту наших футбольных баталий. Навстречу нам шла девушка с немецкой овчаркой – время утреннего выгула собак. Девушка симпатичная, мы – молодые с  весенним брожением гормонов. Севка что-то сказал ей про её красивые ноги, и что он бы с ними и с ней, конечно, познакомился бы вплотную. Сашка возразил, что ноги оно, конечно, ничего, но грудь ему понравилась больше. Девушка остановилась и обернулась. Мы уже стояли. Она отстегнула карабин поводка от ошейника собаки и тихо сказала: «Киса, фас». Разделявшие нас пятнадцать метров овчарка преодолела за три секунды, но мы, за две с половиной, успели рвануть и запрыгнуть на молоденькие берёзки, росшие по сторонам тропинки. Собаченция подбежала к деревцу, которое обнимал Сева и стала подпрыгивать, стараясь укусить его за ноги. Девушка подошла к месту трагикомедии не спеша. Сева уже орал благим матом о том, что он больше так никогда не будет, о близости пошутил, не мечтает и мечтать не собирается, только убери собаку! Он орал, а мы ему вторили, потому что берёзки были молодые, тоненькие и скользкие и сидеть на них долго мы не могли, а собака перебегала от одной к другой, стоило только соскользнуть на пару сантиметров. Помедлив ещё чуть-чуть, наслаждаясь видом трёх здоровых, голосящих олухов, девушка пристегнула поводок к ошейнику и сказала Севке: «С тобой, попрыгунчик, я бы и в Африке не стала знакомиться, а вон с тем красавчиком, - и она кивнула на мою берёзу, - я бы ещё подумала». И она ушла, а мы слезли с наших спасительниц – я с особой гордостью и превосходством над моими товарищами. Но шутить не хотелось.

   Кстати, именно с тех пор я не люблю немецких овчарок и когда меня называют красавчиком, вернее называли.

…После школы я поступил в институт, Саша - в военное училище, а Сева  попал в тюрьму за грабёж. Отсидел два года. Когда вышел, то пристрастился к наркотикам и алкоголю. Он звонил мне несколько раз - просил достать кодеин или солутан. Постоянно занимал деньги. Вскоре он сел второй раз.

… Встретились мы с ним случайно, лет через десять, зимой. Я шёл по улице, а навстречу мне двигалась шумная подвыпившая компания из трёх ребят и двух девиц вида «шалава». За шаг до встречи со мной двое ребят сблизились так, чтобы толкнув меня с двух сторон, опрокинуть на спину. Я успел наклониться вперёд, и мы сильно ударились плечами. Как бывает в таких ситуациях, началась ругань, грозившая перейти в драку. Один из них сунул руку в карман, думаю за ножом. В этот момент, ушедший чуть вперёд с девицами, третий парень обернулся, и мы встретились с ним глазами. Я узнал Севу, он узнал меня и сказал тем двоим то ли «Цыц», то ли «Пыс». Они сразу же отвернулись от меня и пошли догонять остальных. Я крикнул: «Сева!». Он не обернулся, а только махнул рукой, как бы отряхивая снег с полы пальто… Больше я Севу не встречал…

                                          ШКОЛА ИМЕНИ

Любые совпадения имён – случайны и к реальным людям отношения не имеют.

 Останемся вдвоём. На даче летом хорошо. Тепло. Близко к полуночи тихо. Только кошка мурлычет на коленях. 

Так никогда не было и не будет. Школа имени первой учительницы.

Моя школа – имени Беллы Зосимовны Щеголь.

Мы – первоклассники. Ей за шестьдесят. Совершенно белые волосы. Бывает именно такая, белая седина. Аккуратный пучок ниже затылка. На нём чёрные штрихи трёх шпилек. Серые в морщинках глаза и прямой чуть с горбинкой маленький нос, напоминающий пичужку  в её фамилии. Одета всегда в чёрную юбку и белоснежную блузку с дивной красоты кружевными воротником и манжетами. На блузке длинный ряд круглых матово-белых пуговичек. Зимой к этому добавлялся чёрный строгий жакет. Иногда по весне, на плечи в блузке набрасывался белый ажурный платок. Оренбургский, как я теперь знаю. Всего лишь раз за четыре года, что мы были вместе, она пришла вся в чёрном. В тот понедельник у нас не было ни арифметики, ни родной речи, ни чистописания. Белочка, а звали мы её именно так, рассказывала вместо этого о своём детстве и юности. Она призналась нам, несмышлёнышам, в очень сокровенном, в том, что вчера умер её любимый человек. Для нас тогда его имя звучало так странно – Фальк, и, может быть потому, запомнилось на долгие годы.   Как и другое имя из этого дня – Шагал, вызвавшее у нас улыбку.

Мы очень любили нашу самую хорошую и самую добрую учительницу. И она любила нас и заботилась. Знала про нас всё. За десять минут до звонка с четвёртого, последнего урока, отпускала Володю Туманяна: «Собирайся быстренько, бабушка ждёт тебя у входа. Не опоздай на музыку».  «Ира Уточкина. Пересядь от окна, ты недавно после болезни, а сегодня ветер в нашу сторону».  «Лурье, надень очки на урок. На переменку снимешь».   «Невзоров, я сейчас из Белочки превращусь в тигрицу,    если ты не перестанешь отвлекать Марину Плимак».

Однажды весной, в конце третьей четверти второго класса, Белла Зосимовна повела нас после первого урока к себе в гости. Всех двадцать восемь мальчишек и девчонок. Идти было пять минут от школы.  Жила она в коммунальной квартире в большой светлой комнате. Запомнилось много книг и фотографий на стенах в разных рамочках. Пианино с белой накрахмаленной салфеткой на крышке. Рыжий абажур с бахромой  над столом со скатертью, вышитой голубыми незабудками. Много сирени и тюльпанов в вазочках и банках по всей комнате.  «Сейчас все будем пить чай с конфетами и тортом!» Чай пили по очереди. Чашек, даже с соседскими, на всех не хватило. Загадывали загадки, читали стихи, Туманян и Лурье   играли на пианино. Пели песню про чибиса. Девчонки спрашивали Белочку кто там на фотографиях в рамочках. Она всех обнимала и каждому уделяла внимание. Был гам и было хорошо. Накануне она отмечала день своего рождения.   

Четыре года пролетели. Мы перешли в пятый. Со слезами уходили на каникулы и к новым, незнакомым учителям от нашей родной Белочки.

Убили её тем же летом. В сумочке было восемьдесят шесть рублей.   Их поймали. Тех троих, что должны были  в армию идти через день. Они нашу школу закончили.  Их тоже учила Белла Зосимовна Щеголь, первая наша учительница, имя которой носит школа, стоящая в моей памяти…